Не двигайтесь, очень просим. Замрите.
Вам нельзя шевелиться.
Вы часто говорили, что на вас держится небо. Что вы отвечаете за все. Что ваше дыхание аукается катаклизмами. А если не говорили прямо, то думали так. Это было написано у вас на лице. Вы излучали такую уверенность, были настолько убедительны, что вам верили.
Вам нравилось думать, что мы не винтики. Что судьба мироздания в наших руках. Особенно – в ваших. Вот и дождались. Наступил момент, когда малейшее ваше движение отзовется катастрофическими последствиями. Вы шли к этому всю свою жизнь. Двигались. Теперь стойте тихо. Вам запрещается моргать, вам запрещается дышать.
Если вы дернетесь, то в эфире, атмосфере и прочем вакууме распространятся тонкие колебания, которые чуть искривят пространство и время. Этого не заметит ни один телескоп. И даже микроскоп. Но этого хватит, чтобы начался неприятный и необратимый процесс. Солнце погаснет, Земля остановится, звезды взорвутся, и случится много чего еще, хотя нам до этого уже не будет никакого дела.
Так что двигаться незачем.
Вас даже к черту опасно послать – вдруг вы пойдете?
Не огорчайтесь, просто стойте на месте. Вам это к лицу. В вашем случае статика ничем не хуже динамики. Вам должно быть приятно узнать, что вздор, который вы несли, оказался правдой. Судьба мира зависит от вашего чиха – вы так считали, правильно? Оказывается, вы угадали.
Вот и стойте.
Вы опасная фигура.
Утешает то обстоятельство, что вы монумент. Мы посетили вас, высказались и двинулись дальше, потому что нам пока можно. Хотя вы придерживались иного мнения.
Так что мы спокойны. Замри, умри, а третьего, что там дальше, мы не допустим.
Лучше бы вас вообще не было, конечно.

Криминальная драма "Братва" (Hard Men)
Режиссер фильма - Джей Кей Амалу. В фильме снимались - Винсент Риган, Росс Боутман, Ли Росс, Фрэнки Фрейзер, Кен Кемпбелл, Мирелла Д'Анджело. Великобритания-Франция. 1996. 86 мин.

Жестко, но честно.
Отзыв кота Бублика

Трое друзей - Тони (Винсент Риган), Медведь (Росс Боутман) и Гонщик (Ли Росс) - выглядят как обычные лондонские хлопчики ниже чем среднего класса. Может показаться, что они работают клерками в каком-нибудь банке. Тони - должностью чуть повыше, может быть, начальник над двумя другими парнями, Медведь - хороший и надежный исполнитель, а Гонщик - суматошный и суетной, поэтому занимающий самую маленькую должность. Тем не менее они вовсе не клерки. Они - братва, бандюганы. И хоть у них нет никаких внешних признаков принадлежности к миру криминала - всех этих золотых цепей, крикливого прикида и черных очков, - парни не задумываясь "наедут" на того, кого укажут и вытрясут из бедолаги не только деньги, но и душу.

далее ...

Полностью статью читайте на сайте Экслер.Ру

Я люблю ЖЖ. Вот, предположим, возжелаешь узнать: жив ли десять лет не виденный друг, набираешь в поиске его имя - (надо сказать, абсолютно уникальное) - а тебе ноль целых хрен десятых. А потом через какую-то пару месяцев в собственной френдленте видишь ссылку на его журнал.

Посмотрела хвостик от "Кода да Винчи" и захотела "Зелёную милю". Целый "Код да Винчи" не захотела.
Завтра будем планировать январский и февральский номера - сразу, Боже, пошли мне 48-часовые сутки и 14-дневную неделю, а с остальным я как-нибудь сама справлюсь.
Зато у меня есть торопливый глинтвейн по схеме: мёд+красное вино+корица+бадьян помножить на минуту в микроволновке.

Альбом: fotosteps

в комментах еще одна

Где купить поросёнка в большом городе? На Крытом рынке их было много, но уже готовых к употреблению – лежат рядком неживые, улыбчивые, вытянутые по струнке. Мажь сметаной и в духовку.
А нужен был живой.
Кружить по городу не хотелось. А поеду-ка я в цирк, подумала Таня. И от работы недалеко. И... вдруг там дрессированные свиньи есть?
В цирке ей объяснили, что теперь не дуровские времена, свинья животное не так, чтобы зрелищное, забот с ней много, а спивается по кочевой циркачьей жизни не хуже, чем человек. Нынче все больше собачки. Собачку не желаете?
Собачку Таня не желала. Но тут из гулких цирковых недр вышел какой-то молодой человек с мокрым тюленем на руках и сказал, глядя поверх семейной пары дрессировщиков: «Пусть же она позвонит Кайдосу».
Сказал - и снова унес тюленя во тьму.
И правда, оживился дрессировщик, и вы знаете что, моя милая, ведь он чудак, каких мало...но поросята у него точно есть!
Телефон этого чудака ей в конце концов нашли. И Таня даже позвонила. Уже смеркалось, она стояла на заднем дворе цирка, руки озябли, телефон был как ледышка.
-Э? – сказал в ухо тяжелый голос. - Э?
Таню это слегка сбило с толку, но она честно поинтересовалась насчет поросят. «Вьетнамских, карликовых», - уточнила даже, потому что всплыло в памяти, что вьетнамская свинка-де размером с собаку, и не растет.
- Есть, - мрачно сказал невидимка. - Есть поросенок. Маленький. Ты где? Стой там. Буду сейчас.
У него был странный акцент - будто полон рот грохочущих камней. Таня приготовилась ждать минут десять-пятнадцать, но почти тотчас же из грузовых ворот появился высокий, кособокий, горбатый человек и надвинулся на нее. Горб, впрочем, оказался ненастоящий. Это был мешок, а в мешке - поросёнок.
- Бери, - заявил он, не здороваясь и ничего не спрашивая, а чего тут спрашивать, в самом деле?
- А посмотреть? – пискнула Таня.
- Ну, смотри, - угрюмец пошарил в мешке и вытащил поросенка. Маленького, чернявого, очень тихого.
- Плохо видно, темно уже, - сказала Таня. Ей было подозрительно, что поросенок молчит. – Так я не куплю.
В ответ незнакомец (имя его Таня уже позабыла) закинул мешок на плечо, освободившейся рукой сграбастал девушку за локоть и поволок ее с поросенком со двора туда, где было светло от фонарей.
На свету порося Татьяне понравилось. Оно было вполне живое, остроглазое и некрупное. Пятак бойко нюхал осенний воздух. А что не голосит – так это же и отлично... В ухе у зверенка блестело тусклое кольцо.
- У него что, серьга?
- Младший в роду, - совершенно серьезно отвечал продавец. – Сирота. Есть его не моги.
- Я не буду его есть, - отвечала Таня. – Это замысел такой, понимаете? У нас ресторан... деревенского типа... и поросеночек в зале. Он будет у нас жить там, как дома. Мы его назовем «господин генеральный директор».
Тане уж и самой показалось, что она несет редкостную чушь, но незнакомец не рассмеялся и не удивился. Он держал черного поросенка на весу и чесал ему загривок. Поросёнок жмурился. Таня достала деньги и протянула, но чудак денег не взял. И порося, правда, не отдавал. Таня теперь только заметила, что он и сам черный и косматый, как зверь. Грек? Цыган? Речь странная, но не смуглый, а бледный, наоборот. И одноглазый. Точнее, глаза-то оба на месте, но один почти совсем веком прикрыт. И в верхней губе посередке - кольцо. Как у поросенка, только в губе. Цыган, наверное.
- Не директор, - каркнул он наконец. – И не господин. У него имя есть. Модестом зовут. Берешь?
- Вот деньги же, беру.
- Денег не давай. Так бери.
И сунул ей добычу прямо в руки. Модест при малом росте оказался тяжелый.
- Ой. А он... не вырастет? В смысле, он карликовый? Вьетнамский?
Продавец задрал верхнюю окольцованную губу – не то засмеялся, не то злобно оскалился.
- Арррр, - прорычал он. – Не вьетнамский! После полуночи его не корми, на полную луну не пои, большой не вырастет! Поняла?
- Чего ж тут не понять, - прошептала Таня, - не кормить, не поить, диета...
- На полную луну! – рявкнул черный человек ещё раз, развернулся и пошел прочь. Только одно и сказал на прощание: «Я приходить буду».
Поросенок на руках завозился и вздохнул, как собака или ребенок. Таня встряхнулась и увидела, что стоит у самого пешеходного перехода, а черного одноглазого странного человека и след простыл.

Модест директору понравился. Тане ещё раз пришлось съездить в цирк и с тем же самым собачьим дрессировщиком договориться, чтобы Модечку учили, как щенка – проситься гулять, подавать голос и лапу, танцевать перед посетителями вальс. «Генеральному директору» оборудовали стойло возле умывальника. Таня стала менеджером зала, и заодно – главной поросячьей опекуншей. Жители окрестных домов были немало шокированы: утром и вечером по прекрасному бульвару, пугая чинных хозяйских собак и озадачивая ничьих котов, прогуливалась на поводке несомненная свинья: пятак, хвостик, нахальные глазки. В ухе серьга, опять же. Люди смеялись, спрашивали - кто такая, откуда. Записывали адрес заведения. Так что Модя, конечно, генерально директорствовал, как и задумывалось. Жизнь, в общем, вошла в колею.
Одноглазый Кайдос обещание сдержал, появлялся раз в полгода примерно, и всегда выходило, что вот ещё минуту назад столик свободный был, и камера на входе ничего не показывает, а вот – бац – он уже сидит. И даже дверной колокольчик не звякает. Закажет три порции гречневой каши, квасу кувшин, умнет-запьет, посмотрит на Модечку, пошепчет ему что-то в ухо - и поминай, как звали. Денег Кайдос не платил, и как бы нечаянно попался на глаза директору, который орал на Таню - мол, нечего потакать всяким глупостям, что это такое - бесплатно кормить, да хоть бы и трижды такой-сякой... Директор после этого несколько часов просидел, уставясь в стену, и попустило его только к ночи. Каждый раз бывший Модестов хозяин отыскивал Таню, где бы она ни была – в зале, в подсобке или на кухне, и кивал, поджимая губы – верхняя с кольцом: мол, все путем, живите дальше. Таня его боялась. Но стала со временем как бы полагаться – раз Кайдос приходит, значит, действительно, все в порядке и все на месте. Вот, скажем, когда Модечка из невинного поросяти стал превращаться в кабанчика, и директор грозился Таню уволить к чертям вместе с «генеральным директором», если она немедленно не найдет ветеринара и не прекратит «это безобразие». Городские ветеринары от Модечки шарахались: поросятко весило добрых полцентнера, отрастило себе острые копыта и кривые клыки, и голос имело пронзительный. Так ведь только Кайдос и спас положение. Плюхнулся за стол, как с неба свалился, подозвал Таню, велел привести Модеста – как-де живет-поживает, услыхал про ветеринара и зашипел, ударил по столешнице кулаком.
- Никакое! Нельзя! Нет! – и легко, как щенка, поднял кабанчика на колени. Модест с хриплым «лаем» тыкался пятаком в морщинистую щеку, а Кайдос что-то ему наговаривал. И наговорил. Никто Модю не трогал, но и Модя впредь был просто ангел. После этого разговора Кайдос вывел Таню за локоть на улицу. Все в зале провожали ее такими взглядами, будто одноглазый тащит ее в ад.
- Кхррррм. Большой, - сказал Кайдос и вперил в Татьяну глаз-сверло.
Таня залилась краской.
- Посетители иногда... за всеми же не уследишь...
- Следи! На полную луну! Я говорю! – и показал пальцем в ясное полуденное летнее небо.
- Обязательно, - прошептала Таня, не чая утихомирить грозного гостя. И вдруг спросила:
- Кайдос... А какой это язык был? С Модей вот разговариваете, он вас вообще слушается так... не научите? А?
Кажется, это была неудачная попытка. Одноглазый аж завибрировал, - он смеялся, и был это жуткий железный смех. А может быть, это были какие-нибудь ругательства – всклекотал и умолк.
- Я ..., - сказал он, и это было такое же неразборчивое, клокочущее, гортанное слово. Невообразимое. – У вас говорят – «Гиперборей».
И он ткнул на этот раз куда-то себе за спину и под ноги. Точно там и был этот неведомый край, где люди вдевают кольцо в верхнюю губу и дают поросятам звучные имена.
- Ступай, - сказал гиперборейский гость и подтолкнул Таню к дверям ресторана. Она шагнула, оглянулась – ну, как всегда, нет уже никого.
Ишь ты. Гиперборей.

Но записочку все же написала. Получилось почти в стихах: Инструкцию эту повесили в стойле у «генерального директора». И посетителей предупреждали. Посетителям, впрочем, было все равно. А Кайдос только пугал Таню, но объяснять ничего не объяснял. «Тоже мне, этот.. как его... лангольер?», - сердилась она, пытаясь иногда уговорить Модеста отдать неположенную еду. Нет, не лангольер, хотя те тоже были зубастые... Гремлин! Вот! Вот кого нельзя было кормить и поить после полуночи. «Гремлин ты мой», - вздыхала, а свин щурился точь-в-точь, как его хозяин, кашлял, но редко когда удавалось отнять у него незаконную добычу. По правде сказать, ничего особенного с Модестом от полуночной еды не делалось - он только отрастил себе совершенно не карликовые телеса, но так ведь и не вьетнамский же кабан, а гиперборейский.
Так и текла себе жизнь ровной струей. До утреннего звонка. Вернее сказать, до ночного. Таня и так ложилась спать поздно, а тут ещё и в окне не засинело, а уже запел мобильник фальшиво-бодрую песенку. Было все, положенное при внезапном раннем пробуждении и неприятных новостях: чертыхание, скакание по комнате в спадающем с ноги тапке, надевание впопыхах какой попало под руку одежды, вызывание такси и злой озноб у подъезда. Родное заведение оказалось в осаде - возле ворот, ведущих во дворик, стояла желтая аварийка, у колес на ящиках и тросах сидели смутно различимые брезентовые аварийшики, и два неестественно спокойных ресторанных охранника зачем-то стерегли проход.
Во дворе маялся директор.
- Таня, - тоскливо изрек он и указал дрожащей рукой на приоткрытую тяжелую дверь.
Дверь была как дверь. Целая. На петлях.
- Ну? – Таня была очень, очень неприветлива, а обычно гневливый директор был как-то не по-хорошему тих.
- Беда, - он свесил голову на грудь. – Беда, Таня.
Нужно было, наверное, сходить и посмотреть на беду. Татьяна осторожно прошла мимо директора, потянула за ручку. В крутом коридорчике, ведущем в зал, все тоже было тихо-мирно. Вот только из-под второй двери, что внизу, натекла лужа. И пахло в тесном пространстве как-то... Соляркой? Болотом? Гарью?
- Трубу, что ли, порвало? Ну и я-то тут нафига? Что, без меня не справитесь?
Никто не отозвался. Одолевая брезгливость, Таня спустилась по лесенке и отворила нижнюю дверь.
Труба, видимо, и в самом деле порвалась. В помещении, залитом примерно по щиколотку водой, в сумеречном свете дежурной лампочки высилось что-то очень большое. Выше барной стойки. И это оно пахло, чавкало и сопело впотьмах. И это у него были рубиновые, как стоп-сигналы, глаза и спирально загнутые плоские клыки по обеим сторонам чудовищного мокрого пятака. В приоткрытой пасти мерцал красноватый свет, как в жерле печи.
«Гррр», - сказало чудовище.
Таня завизжала.
Она не была амазонкой. А адский кабан с пастью, полной острых, тускло поблескивающих зубов, уже не был мирным ученым «генеральным директором». Очевидно, труба просто подтекла, а кабанчик-то и напился из лужицы. В полночь. На полную луну. И теперь тупо и огненно глядел на Таню. От него шел жар. Или это Тане так показалось. Она пулей взлетела обратно вверх.
- Ы? – нечленораздельно спросил директор, впустую мусоливший сигарету.
- Ыгы, - отозвалась Таня. Ноги у нее ослабели.
- Блин. Ну и что это такое? Что? Это? Такое?
Из подземелья послышался рык и вой, будто там дралась стая собак. Бледный лунный свет столбом стоял в узком дворике. Вокруг стелился ватой предутренний покой. И за не слишком крепкой дверью в паре метров внизу копошилась гигантская огненная свинья.
- Я не знаю, - прошептала Таня. – Не знаю. Кайдос же предупреждал...
- Да к некоторой матери твоего Кайдоса, делать-то что? Что делать будем, я тебя спра...
Кайдос отодвинул директора, и тот примолк. Несмотря на теплую погоду – дело было в конце мая – гипербореец кутался в кожух. Он мельком черкнул по Тане взглядом, нырнул за дверь и был таков.
Прошла минута. А может быть, секунда. А может быть, время вообще поломалось и болталось в несусветной глухой тишине.
Потом земля вспучилась, бросив Таню и директора в разные стороны. Полыхая жаром и дыша огнём, оставляя за собой клубящийся паровой след, бывший генеральный директор вырвался на простор. За его загривок цепко держался всадник - одноглазый, босой, в кожухе, из-под которого выплеснулась длинная белая рубаха со спиралями и крюкастыми крестами по подолу. Страшный свист хлестнул кроны деревьев, сшибая молодую листву, заглушая всякие другие звуки и крики. Кабан всхрапнул и скачком поднялся в небо, к самой луне.
Когда Таня опомнилась, оказалось, что ее аккуратно отнесли к стене и там положили на вонючую куртку кого-то из аварийщиков. Сами аварийщики, однообразно матюкаясь, двигались мимо туда-сюда, как муравьи. Рядом с Таней на корточках сидел директор. Он, наконец, закурил. Увидев, что Таня открыла глаза, помог ей сесть. Нашарил ее руку и холодными пальцами принялся что-то пихать в танин стиснутый кулак. Это были мятые купюры. Таня посмотрела на него, словно из-под воды. А директор приблизил измазанное землей лицо, и прошептал, отчего-то указывая в небо, тронутое зарей:
- Только ради Бога... ради Бога... в этот раз - просто порося!

Из 5 рыжиков, о которых я тут недавно писала, осталось 2 маленьких кота. Ребята забавные и неугомонные. Они либо спят, либо ломают нам дом носясь, как цыгане, по квартире. Квартирный совет порешил, что их надо во что бы то ни стало поместить в новые жилищные условия, чтобы они не портили друг другу характер, а больше внимания уделяли социальному общению. Чук и Гек ручные, уже смирно сидят на руках, не царапаются, не кусаются, но отрыванием хвостов друг у друга интересуются больше, чем "посидеть на ручках". Короче говоря, новых владельцев ждут общительные маленькие коты, большие любители поиграть с любым клочком бумажки.
Общие параметры котов: 1 месяц и 3 недели, спелый рыжий окрас, кошка их ещё поит молоком, но они частенько заглядывают в её миски, всем миром ходят в кошкин туалет, прекрасно говорят на кошачьем языке (внимательно слушают кошкины выступления (она большая любительница поболтать) и при случае ей сигналят котёночьим писком), вырастут, будут космонавтами такими же гладкошёрстными как мамаша.
Да что я говорю, вот, смотрите!


Целый альбом фоток смотрите здесь.
Вот ещё видео:

Я попрежнему комментарии читаю, сижу в аське (170976425), подхожу к телефону (916 079 9342), смотрю почту (penitto@гмейл.ком) и личные сообщения. О чём спросите - расскажу.
Навестить котят можно в любое время в центре города М.

Мне показалось, что вот эта моя старая запись может быть кому-нибудь полезна. А для кого-нибудь другого она окажется совершенно бесполезной, но это не бяда.

Пора начинать шашлыки. Вот, прям в ближний шабат, 14-го, чего тянуть?

edik_m проявил накузуемую инициативу и теперь будет назначен ответственным за проведение. Теперь, если чего не получится, погода спортится, или бензин подорожает, вы знаете, кого надо ругать.

Записывайтесь на участие, число мест ограничено! Место проведения - где-нить более-менее Центр страны (никаких северов, Эдик! не одним днем туда переться), возможно(это мои чиста размышления) парк Сатаф в окрестностях Иерусалима. Где находится предложенный Эдиком нахаль Шофет, я хрен его знает, но думаю, какие-нить ебеня с трехчасовым подъездом из любой точки, кроме Метулы, оттуда полтора часа ехать горными тропами.

Предупреждая возможные вопросы: плов в другой раз, я не чувствую в себе достаточно энтузиазма.

Бабушка привезла ребенку гору книжек. Я взяла первую попавшуюся и открыла наугад... Доктор, это лечится?

Давай потанцуем; ты проволочный, а я – из оригами. Вальс или, скажем, танго. Будем танцевать так, как ты придумал, под случайную музыку. У нас есть радиола, бабушкино наследство. Проигрыватель давно перестал работать, зато радио хорошо слышно. Нужно медленно поворачивать колесико –  по плексигласовому экрану с отметками населенных пунктов будет двигаться никелевый треугольник. Между Лондоном и Буэнос-Айресом  нарастающий шум, между Триполи и Бостоном регтаймы, между Шанхаем и Лиссабоном Мариза поет фаду. Когда настраивают радио, в городах, освещенных лампами дневного света, на доли секунды становится еще темнее. Синоптики называют это «переменная облачность». Шаг. Еще шаг. Поворот.

Странно, что дождя так пока и не было. Весь день кричали чайки. Мы откроем окно, только не настежь, иначе это может опять случиться - в наше окно опять влетит чайка. Ее внутренние датчики, учитывающие вращение светил, перемещение циклонов, полюса магнитных полей, собьются, зашкалят в этом футляре с твердой непрозрачной крышкой и щербатыми деревяшками вместо волн, из моря в море повторяющих одно и то же движение – ритмический орнамент, камуфляж морской толщи. Ее глаза, приспособленные фиксировать отблески солнца на рыбьей чешуе –  до двадцати метров под поверхностью воды, направят в мозг миллионы сигналов, сотни тысяч взаимоисключающих сводок, а потом застынут, не мигая. Она будет метаться, биться об оконные стекла и, когда ей, наконец, удастся вырваться, она уже будет совсем другой. Она станет летать в дождь, спать днем, бодрствовать ночью, и, ныряя за рыбой, выбираться на поверхность с клювом, полным песка. Только не настежь.

Давай потанцуем. Что-нибудь несложное, дело же не в виртуозности – так мы решили. И небыстрое. Быстро у нас не получится. Ты говоришь, что музыкальное сопровождение значения не имеет. Наоборот, чем меньше подходит, тем лучше. В любой музыке можно услышать нужный нам ритм. Мы танцуем между Лиссабоном и Касабланкой. Иногда вместо музыки передают новости. Половину Сахары накрыло пыльной бурей, пираты захватили мирное судно, зима будет засушливой. Твоя ладонь у меня на позвоночнике, чуть ниже лопаток. Интересно, если, пролетая, птица просто заглянет в наше окно, как она нас увидит. Два светящихся красно-желтых контура, скользящих по бесцветному. Ту точку на моем позвоночнике, которой касается твоя рука, она увидит оранжевой или алой. Или не так. Две фигуры, состоящие из шаров и параллелепипедов, насаженных один на другой. Почему-то сцепленные, хотя каждая фигура может двигаться самостоятельно.

Чем меньше подходит, тем лучше. Движение начинается тобою, и мною заканчивается. Еще у нас есть метроном. Я завожу его, пока ты настраиваешь радио. Никелевый треугольник перебирается от города к городу, а я поворачиваю оловянный ключ на черном пластмассовом корпусе  пирамидальной формы. Сейчас уже трудно сказать, что старше - радиола или этот наш метроном. Ты говоришь, что в нем нет необходимости. Но, когда он работает, мне кажется, что я тоже это слышу. Эту музыку, под которую мы танцуем, обозначенную сигналами радиостанций - как в Помпеях застывшая лава обозначила полости, где раньше были тела. Его маятник месит время. Отсчитывает такт, но время не движется. Отвешивает нам время, как та лиса, к которой медведи пришли поделить головку сыра. Удар - тебе, удар – мне. Иногда мне кажется, что ритм вдруг ускорился. Такого не может быть – надежный прибор, сейчас таких не делают. Но мне кажется, что удары раздаются все чаще и чаще, потом они переходят в дробь.

И тогда я перестаю танцевать и иду к окну. Мой позвоночник еще хранит тепло твоей ладони, но у окна это ощущение вскоре проходит. Я стою, касаясь лбом стекла. Если я вижу птицу, я стараюсь проследить за ее движением, насколько позволит зрение. На такой высоте невозможно понять, кто это – может быть, чайка, а, может, какая-то другая птица. Она кружит над нашим городом, поднимаясь все выше. Под ее лапами -  антенны, колокольни, фабричные трубы. Но скоро птица  перестает различать их – они остаются далеко внизу, и город под ней сворачивается  в розоватую спиральную ракушку, из тех, что лежат на дне моря и по давлению воды знают, что море мелеет и высыхает. Когда море уходит, они остаются и дожидаются его, окаменелые в своей преданности. Однажды море возвращается к ним, и все становится будто как прежде.

Первый раз я побежал к тебе совсем ранней весной.
Я шел по парку, в воздухе плыла стылая морось, черные ветки копили воду и время от времени сбрасывали вниз крупные капли, тяжелые и темные, как ртуть.
Я шел и думал о тебе. Я всегда думаю о тебе с тех пор, как тебя нет, говорю с тобой вслух о всякой ерунде, типа «сегодня ничего не получилось, ни поспать, ни поработать, так что я поехал в город за кофе, да так и застрял там на полдня». Или «в парке появились первые крокусы, так жаль, что я не могу показать их тебе». Я бормотал и пинал прошлогодние каштаны, когда увидел в конце аллеи тебя.
И я побежал. Побежал быстрее, чем сообразил, что сейчас обознаюсь: на меня обернется чужое, не твое лицо, потому что тебя здесь нет, уже много лет нет, уже столько лет нет, что я дня не могу прожить, не бормоча тебе всякие глупости на ходу.
Меня хватило метров на триста. Мне было нечем дышать, в легкие словно гравий натолкали, а ноги болели так, будто я воспользовался ими первый раз в жизни. В глазах потемнело, уши заткнуло ватой и звоном одновременно.
Когда я отдышался и распрямился, в аллее, конечно же, уже никого не было.
Я посмотрел назад – и пробежал-то всего ничего. Неужто все так плохо?
И тогда я взял да и купил себе кроссовки.
Мне совсем не хотелось бегать. Ни ради здоровья, ни ради хорошей формы. Я думал только об одном: а что, если я снова увижу твой силуэт в конце аллеи. Даже если это будешь не ты, что помешает мне сказать: здравствуй, ну, наконец-то? А еще я думал: а если это все-таки будешь ты. И еще: как же быстро я побегу к тебе. Как обниму тебя, как зароюсь лицом в волосы, как вдохну твой запах, как расскажу, до чего же я соскучился тут один.
Я бегал каждый день, и каждый день пробегал немного больше, чем в предыдущий. Весеннее солнце вылезало из-за туч, на полянах крокусы тянули вверх разноцветные рыльца. А потом начали зацветать деревья, с южного края аллеи, сначала одно, потом второе, за ним – третье в ряду, будто кто-то каждый день по порядку дотрагивался до стволов и велел – цвети! Я выходил рано утром в пасмурный со сна парк, бежал по темным аллеям, и в конце пути меня всегда поджидало солнце.
Но не ты. Я отдал бы все на свете за то, чтобы добежать до тебя, но чем дольше и дальше я бегал, тем лучше понимал, что этого не будет никогда. Что в лучшем случае я вызову твой призрак. Что ж, думал я, пусть бы и призрак. Твой призрак.
Я бежал к тебе. Сначала по асфальту, потому по грунту, утоптанной дорожке в траве между корней. Земля пружинила у меня под ногами, я старался бежать так, чтобы немного зависать на каждом шаге. Я начал получать удовольствие от процесса, во всяком случае, первые десять минут. И еще десять минут мог пробежать на одном упрямстве. И еще пять – воображая, что бегу к тебе.

Была уже середина марта, я бегал почти месяц и думал, что знаю дорожку наизусть. Я бежал, не глядя под ноги, подпевая музыке в плеере. Внезапно наперерез мне выскочила какая-то собака, метнулась поперек дорожки, едва не сбив меня с ног. Я оступился, запнулся за корень, и едва успел повернуться боком, чтобы упать на плечо, а не на руки. Земля, ноздреватая и влажная, как губка, шарахнула меня во все тело, но так удачно, что даже синяков не осталось. Я встал, отряхиваясь. Плечо сильно саднило, и меня вдруг взяла досада: что я тут делаю? Зачем ношусь в парке каждый день, кого догоняю? Никто никогда не будет ждать меня в конце аллеи, никто не обернется на мой оклик.
Я вернулся домой, не закончив бег. И на следующее утро не пошел в парк, тем более, что с утра моросил дождь. Я сидел дома день за днем, что-то писал и делал какие-то рисунки, потому что надо же было добывать хлеб насущный.
Иногда я смотрел в окно, на струи, бегущие по стеклу. И говорил – не с тобой, а с собой. Что так и до зеленых чертиков рукой подать, что раз уж я жив, нужно жить свою жизнь, а не превращаться в фонтан слез, потому что сколько можно – быть здесь без тебя и плакать, это невозможно - быть здесь без тебя, невозможно быть здесь, смотреть на треклятый дождь и все равно быть здесь, и все равно без тебя.

Через две недели заговорили о наводнении. Погода испортилась окончательно, я уже и забыл, как выглядит солнце. Еще через неделю я услышал в продуктовом, что объявлено чрезвычайное положение. Я вышел из магазина с пакетом в руках и дошел до конца улицы. Оттуда начинался парк. Он стоял мокрый и холодный, на черных асфальтовых дорожках серыми кляксами гнили опавшие лепестки вишен. Из низких туч сыпалась мелкая морось. Я развернулся и пошел домой.
Какого черта, думал я. Еще три недели назад каждый день было солнце, а дожди шли по ночам, веселые, весенние дожди, под которые так сладко спать. Я носился в парке, как годовалый пес, а вокруг зацветали вишни. Почему я сейчас не могу этого делать? Потому что все равно никогда тебя не увижу, думал я. Потому что лучше бы мне жить, не помня о тебе, чем помнить о тебе так. Дождь плеснул мне водой в лицо, и я ускорил шаг. Ты действительно этого хочешь, спросил я. Ты действительно хочешь не помнить? Я хочу не искать тебя за каждым поворотом аллеи, ответил я. Я хочу носиться в парке, как годовалый пес. Я хочу перестать повторять «как же я без тебя, как я без тебя».
Носись, кто тебе мешает.
Ну как это – кто. Ты и мешаешь.
В самом деле?
Я поставил пакет на разделочный стол и принялся раскладывать продукты. Яйца – в контейнер в холодильнике, овощи - в нижний ящик, мясо замариновать. Я много лет учился быть без тебя, я живу, я дышу, я рад весне и первоцветам, рад жаркому лету, теплой зиме и осеннему зареву листьев, но все это не имеет значения, потому что без тебя. Виноград нужно помыть и выложить на стол, не то я забуду про него и сгною, сколько раз уже так было. Я научился тут быть без тебя, но, знаешь, теперь не вижу никакого проку в этой науке. Бесполезное умение, не стоило тратить на него столько лет. Забыл ветчины купить, вот растяпа.
А еще я очень устал. И дождь этот бесконечный, сил больше нет на него смотреть.
Так иди и прогони его.
Я посмотрел на кроссовки. Они уже слегка посерели от пыли. Снаружи по-прежнему моросило, и я прихватил куртку.
Первый круг я одолел с большим трудом, у меня заболело сразу все, - ноги, плечи, правый бок. Я попробовал привычно представить, как добегаю до тебя – и чуть не расплакался. Я бежал, считая вдохи и глядя себе под ноги, на то, как бьют в асфальт подошвы моих кроссовок, разбрызгивая лужи и прошлогоднюю листву. Вода блестела так, что было больно глазам. Я поднял голову. В разрывах туч сияло весеннее небо, серые облачка быстро бежали прочь, отвесный свет пробивал все насквозь – парк, деревья, меня. Когда я закончил второй круг, от обложных туч осталась только неровная бахрома вдоль горизонта.

Я никогда не добегу до тебя. Никогда не обниму, не зароюсь лицом в волосы, не вдохну твой запах, не расскажу, как я замучался тут один.
Я больше не бегаю в парке каждый день.
Но когда тучи обкладывают небо, как ангина – горло, я встаю пораньше, варю себе кофе, потом одеваюсь, зажимаю в кулак ключи и плеер, и бегу в парк.
Я несусь, как годовалый пес, зависая в воздухе на каждом прыжке, едва касаясь земли. Я бегу, чтобы прекратить дождь.

Очень люблю ощущение своего дома как чужого, обожаю чувствовать новизну привычного жилья. И спать больше всего люблю в своей постели - это самое лучшее место для сна, несмотря на то, что диван в квартире Стрейнджера полезнее для спины.
Утром выбралась из-под одеяла, покормила котищ - котищи стали Огромные и Наглые, добрая наша Ириша за одиннадцать дней скормила им месячный запас еды, - погладила весь прайд (особенно радовался котик Пиратик - он научился у мамы Шейлы топтаться по людям молочным шагом), удивилась, почему Туман грустит и не подходит, и позвонила детям.
А потом мы с Сережкой убирали квартиру - это самый простой и приятный способ заново подружиться с домом, - а коты всячески нам помогали. И только Туманчик был грустный до пока дети не вернулись.
А зато мои дети наконец со мной! Они такие офигенские - большие и приятные, - и им так понравились подарки! С каждой штукой они бегали ко мне - а я в это время Слушала Папу, - и говорили: "Спасибо!!! Я так этого хотела!!! А это от кого?" - и я говорила им, что лилового пони и кукольный домик я нарыла в детском магазине, а компект "принцесса, пират и снеговик" - от того же, от кого и имбирь (а потом я смотрела, как абсолютно счастливая Дашка жует имбирь ртом, и у меня аж слезы к глазам подступали), а разноцветные карамельки придумал Стрейнджер; а потом уже, когда папа уехал, я рассказывала детям про площадку в Летних садах и про зоопарк, и про трдло, и про бельгийскую шоколатерию, и про разноцветные мостовые. И картинки обещала показать.
Ужинали с обожаемым племянником, смотрели Лайтуми, гладили котов. Котов в этом доме можно гладить бесконечно.
Очень люблю себя-отпускную: я много бегаю, многое вижу, транжирю, фотографирую, ем вкусное, парю между восторгом и обалдением, разговариваю, сильно устаю и смотрю интересные сны. Я-обыденная хожу привычнымми маршрутами, живу очень спокойно, вечно без денег... С трудом привыкаю к себе-обыденной.
Ноги удивлены тем, что их не бегали. За окном пошел и растаял снег. Здесь нет воды-с-отдушкой и серых булочек.

"Исследования показали, что через 6-7 месяцев после потери работы наступает фаза комплексного ухудшения состояния человека. Материальное положение продолжает ухудшаться, возникают трудности в семейной жизни. Снижается активность в общении, разрушаются интересы, цели, привычки. Преобладают депрессивные настроения. Через 8-10 месяцев возникает стадия беспомощности и примирения со сложившейся ситуацией, которая характеризуется тяжелым психологическим состоянием даже в случае отсутствия материальных трудностей. Человек привыкает к бездеятельности и не хочет работать." (с)

Истинно так.

Утром встала раньше всех - хотела хорошенько попрощаться с домом семейства Шуйских. Ходила, разглядывала каждый уголок, думала о том, как мне тут было клево, и какие дивные мне снились сны на этом диване, и как было уютно в Тигрином кресле, и в гардеробную тоже заглянула - все хотела запомнить ощущение этого дома, чтобы внутри у меня он остался как место, где мне было невероятно хорошо.
Днем пошли с Сережкой погулять, он нормальный вполне, а я квелая, как жареный огурец - все для меня было отравлено отъездом, и на город я смотрела сквозь мутную тяжесть ах-как-мне-тут-хорошо-и-почему-мой-дом-не-тут-и-как-же-я-с-тобой-расстанусь. Доехали-дошли до Староместской - а там лавочки: ветчину жареную продают, всякое смешное показывают, глинтвейн варят и сосиски жарят, на спайдере катают (это такой шестиместный велосипед с сиденьями во все стороны), а с башни каждый час трубит живой трубач.
Сережка на башню пошел, а я купила себе жареную сосиску, и ела ее с горчицей и мутной тяжестью ах-это-моя-первая-и-последняя-сосиска-на-староместской-за-весь-отпуск. Сережка сверху снял потом, как я стою, мааааленькая такая, уже без сосиски, на большой-большой площади.
А вернулся СергейЮрьич страшно довольный, и немедленно потащил меня к башне, как я ни упиралась. Билет мне купил, в лифт посадил, как идти объяснил, фотоаппарат на шею повесил - и отправил вверх. И страшно волновался - вдруг я там камеру уроню или себя уроню или меня кто толкнет ненароком.
Внутри все было сделано очень славно: большой лифт, потом еще один - как космическая капсула, - а вокруг лифта - пандус, чтобы кто сам мог подняться, если хочет. И когда я вышла на балкончик башни, всю печаль и тяжесть выдуло у меня из головы. Вокруг меня была Прага, которая махала и улыбалась: "Эй, еще увидимся!" С башни ее было видно всю, и я зырила, у кого солярий на крыше, у кого - ресторанчик, у кого трубы дымят, а кто просто по улице идет, а кто в светлой курточке - да это ж СергейЮрьич! - мне снизу лапой машет.
Так что возвращались мы - я, - в совсем другом настроении. По дороге купили карту-с-красивостями, выгребли из карманов всю мелочь - до последних крон, - и вернулись к Стрейнджеру и Тигре - чай пить и собирать чемоданы.
Мы приехали в Прагу с одним маленьким чемоданчиком, сумкой с ноутом и Сережкиной сумкой-с-карманами, где лежала моя камера и книжка в дорогу. Посмотрев на количество купленных нами ботинок и прочих сувениров, Стрейнджер выдал нам Огромный Чемодан, самый лучший из чемоданов их семейства; а Тигра, даже не взглянув на то, как я растоптала ее кроссовки, подарила мне их насовсем; так что я чувствовала нас евреями из анекдота про кто как из гостей уходит себя ужасным хамом, которого почему-то любят и балуют.
По дороге рыдала Стрейнджеру про как же, я же привыкла тебя видеть каждый день, а как же я буду теперь до следующего неизвестно когда, а в Москве снег и нет тебя, и вообще а-а-а-а, а Стр и Сережка всячески надо мной глумились.
А потом оказалось, что из-за снегопада наш самолет вылетает на час позже - обидно, конечно, но хорошо хоть не на час раньше; и какая же АннаМарта умница, что догадалась отслеживать его по интернету. В общем, пока купили маме сувениров - две бутылки бейлиса, - пока походили по аэропорту, пока подождали в отстойнике, дивясь на то, что вокруг все разговаривают по-русски и реклама по телевизору идет русскоязычная - уже и в самолет пора.
Рейс был совмещенным, самолет - забитым до отказа, пилот летел его быстро-пребыстро, так, что прибыли мы без опоздания по первоначальному расписанию, а стюардессы страшно ругались на командира корабля - чойта он, мы, мол, ничего не успеваем.
А на земле нас ждали АннаМарта и Илья; и это было очень, очень здорово - видеть их, родных и любимых, потому что вокруг была зима, почти два часа ночи и Москва, а дома нас ждали семь котов и новая общая дверь, от которой у нас не было ключей.
И по всему вышесказанному за все эти пражские каникулы я хочу спросить только одно: почему вы, мои маленькие электронные друзья, уже побывавшие в Европе - почему вы возвращаетесь жить в Москву? Вы, умнее, напористее, образованнее и состоятельнее меня - почему вы продолжаете жить НЕ в Европе? Почему вы дышите вот этим, а не воздухом Праги, Мюнхена, Эдинбурга, Парижа или где там еще нормальный воздух - вааааай?